Домой Блог

Волны в сникерсах. Чернуха на чёрном пляже

Волны в сникерсах влекут еще одного – вернее, целую «толпень» – слиться в пенистом экстазе с со студеными водами Северной Атлантики. На любительском «видóсе» внизу предательские «отбойные» (так, вероятно, правильно переводить на русский «sneaker waves») мочат – к счастью, нелетально – поглощенных «себяшкингом» туристов. А автор видео самовлюбленно талдычит за кадром, что все – разумеется, кроме него самого – поголовно «идиотс».
Я невысокого мнения о туристах, у которых нередко начисто отсутствует инстинкт самосохранения, но в данном случае и сам оператор айфона может претендовать на Премию Дарвина. Могу ошибаться, но судя по диспозиции, он возвышается на базальтовой колонне, откуда не так давно другая волна насмерть сковырнула китайского туриста. После этого несчастного случая кто-то в Исландии неудачно пошутил, что теперь побережье можно смело называть «Chinese takeaway». Неудачно, потому что такое может случится с любым – не только с китайцем. И даже если островной исландцец знает лучше материковых жителей, что окенаские волны непредсказуемы, это еще не делает его гением, а всех остальных идиотами.
На побережье погибло – поправьте меня, если ошибаюсь – три человека. Разных национальностей – из США, Китая, Германии. Знаки, предупреждения, ограждения, спасательные круги на месте, но люди продолжают гибнуть и терпеть увечья. Не уверен, что дело в том, что одни идиоты, а другие нет: мы все одинаково беспомощны пред лицом стихии.
Базальтовых пещер на пляже на моей памяти было то ли три, то ли четыре. Предпоследняя из них обрушилась, кажется, в 2013 году. Прошлым летом часть горы рухнула на людей: пострадал ребенок. Пляж сначала закрыли, потом снова открыли, повесив желтые полицейские ленточки на колышки. Ленточки вместе с колышками тут же смыл прибой. Гора Рейнисфйадль продолжает осыпаться в том самом направлении, где когда-то ее соединял перешеек с торчащими из моря базальтовыми кéкурами. Снизу волны, сверху камнепад – перспективы у этого туристического направления прямо скажем не радужные. Его обещают перманентно закрыть, но почему-то этого не делают. В последнем эпизоде на видео, кстати, тоже не обошлось без больницы.

Русская литература XXI века: дебюты, открытия, тенденции

Дискуссионная встреча на эту тему прошла 28 августа 2018 г. в пресс-салоне Международного медиа-клуба «Импрессум». Гостем салона стал петербургский писатель и издатель Вадим Левенталь. Разговор шел о тенденциях в русской литературе последних десятилетий и о формировании нового языка в описания современной действительности.

Пообщаться с интересным и компетентным собеседником пришли: журналист и кинодокументалист Элла Аграновская, кинодокументалист Николай Шарубин, журналист газеты «Столица», культуролог Борис Тух, издатель Валентина Кашина (издательство «КПД»), писатель Марина Викторова, директор Русского культурного центра в Исландии Анна Вальдимарсдоттир, журналист и поэт Ольга Титова, деятель культуры Марина Теэ, филолог-славист Алина Поклад, филолог Анна Поклад.

Как сказал во вступительном слове главный редактор газеты «Комсомольская Правда – Балтия» и соучредитель клуба «Импрессум» Игорь Тетерин, Вадим Левенталь, помимо того, что сам пишет проникнутую духом нашего времени, очень интересную прозу, является весьма значительной фигурой в российском литературном мире – ответственным секретарём общероссийской литературной премии «Национальный бестселлер» и издателем серии «Книжная полка Вадима Левенталя» (издательство «Флюид»). И предложил сразу перейти к диалогу.

Однако по просьбам присутствовавших гость все же тезисно рассказал о тенденциях в русской литературе за последние 30 лет, о главных сюжетах девяностых, нулевых, десятых годов, о попытках писателей найти новый язык для описания новой реальности, о писателях, которые преуспели в этом (прежде всего это Виктор Пелевин и Эдуард Лимонов), наконец, об основных двух литературных школах в истории русской литературы нулевых, которые он выделил – «новых реалистов» и «петербургских фундаменталистов» (подробно об этом было рассказано на публичной встрече 27 августа – читать).

О литературе последних лет, добавил гость, вообще очень трудно говорить: такие вещи видятся на чуть более отстраненном расстоянии.

Начала дискуссию Алина Поклад – молодой филолог-славист. Она сказала:

— Мне показалось, что в литературе последнего времени есть тенденция пессимизма – в том числе в вашем романе «Маша Регина», хотя он мне очень понравился. И еще: мне кажется, что у вас хорошо прописаны мужские персонажи, но мало прописана героиня… Это так?

— Что касается пессимизма, – отреагировал гость, – то много ли вы вообще знаете в мировой литературе примеров книг, которые дышат оптимизмом? Помните, чем заканчивается «Анна Каренина»? Левин там всю последнюю главу ходит и думает, как бы ему застрелиться! Вроде бы у него все хорошо, молодая жена, ребенок, все проблемы решены, имение, хозяйство растет, а он прячет сам от себя ружье, и только в самом финале все-таки приходит к тому, что жить и работать хочется. В советской литературе было много идей оптимизма (Павка Корчагин и т.д.), но она была основана на другом фундаменте. Может быть, напротив, писатели хотят вас подтолкнуть к каким-то сомнениям, к какому-то интеллектуальному опыту, а он не всегда комфортный?

Как пример жизнеутверждающей книги гость пресс-салона вспомнил роман Анны Козловой «F20», героини которого страдают шизофренией, проходят через ужасы и кошмары, но в финале все же приходят к тому, что несмотря на страшный диагноз, все равно будут жить, работать и найдут свое счастье.

По второму вопросу Алины Поклад о романе «Маша Регина» завязалась более широкая дискуссия, в ней принял участие ведущий встречи, главный редактор газеты «Комсомольская Правда» в Северной Европе» и соучредитель клуба «Импрессум» Игорь Тетерин, высказавший свою точку зрения: «Мне, наоборот, показалось, что внутренний мир Маши показан более глубоко, чем ее окружение, все сосредоточено на ней: ее эмоции, ее внутренний мир, перестройка ее характера…»

Затем Игорь Тетерин зачитал вопрос из Интернета, который не успел озвучить на публичной встрече (связанный, видимо, с созвучием имен и фамилий героинь): «Смог бы Лев Толстой написать после „Анны Карениной“ „Машу Регину“»?

В ответе гость снова проявил находчивость и юмор:

— А смог бы Лев Толстой написать «Железный поток» или «Архипелаг Гулаг»? То, что я Толстому какие-то приветы посылаю, это естественно: мы все его любим и помним и все выросли из его бороды. Сначала из гоголевской шинели, а потом из толстовской бороды. Даже было бы странно не послать ему привет, хотя бы в форме названия!

Гостья из Исландии, Анна Вальдемарсдоттир озвучила коллективный вопрос – от себя и таллинской поэтессы и журналистки Ольги Титовой, связанный с тем, что у них обеих с гостем общая Alma Mater – филфак Санкт-Петербургского (в годы их учебы еще Ленинградского) университета.

— Ваша книга показалась мне очень близкой по внутренним ощущениям, наверное, потому, что у нас были какие-то общие преподаватели?

— Конечно, я застал многих преподавателей; наибольшее впечатление на меня произвел Владимир Мáркович Маркóвич, великий ученый, великий лектор. У Бориса Валентиновича Аверина я писал диплом на тему «Мистика и инфернальное в современной русской прозе». Мы все, выпускники филфака, любим наш факультет! Мне кажется, что я еще застал какой-то последний отблеск величия нашей кафедры.

Анна спросила еще, кого из современных авторов гость посоветовал бы молодежи.

— Боюсь, что мой ответ многим может не понравиться: если вы попытаетесь молодому человеку впихнуть, например, Тургенева, то он соскучится и скажет: «Ну да, русская литература – это какая-то мутная фигня!» А живая современная русская литература совсем другая. Людям, которые привыкли к размеренному дыханию повествования, соблюдению всех приличий, она не понравится. Тем не менее молодой человек может заинтересоваться книгой только в том случае, если она говорит с ним на одном с ним языке. И только потом книга начнет раскрываться, как магический палантир во «Властелине Колец» Толкиена, и тогда читатель поймет, что и условный Тургенев может так работать.

Привел гость и конкретные примеры: Ольгу Погодину-Кузьмину с ее скандальным романом «Адамово яблоко», посвященном любви двух мужчин, молодую питерскую писательницу, пищущую под псевдонимом Упырь Лихой (имя взято из подписи к одной древней новгородской летописи), эпатажно, но в то же время смешно, которую никто, кроме Левенталя, не решился издать.

— В этих книгах читатель узнает мир, в котором живет наше молодое поколение: с Интернетом, с мобильными телефонами, с нормальным языком, таким, каким люди говорят друг с другом, в Фейсбуке, по телефону. Это то самое пространство, в котором живут восемнадцатилетние, как бы вы ни пытались запереть их в клеточку из Тургенева, Пушкина, Гоголя, и Толстого. Они живут в пространстве интернет-мемов, фейсбучных холиваров, картинок Вконтакте, – добавил гость.

Борис Тух спросил о проекте Вадима Левенталя «Литературная Матрица», в котором известные писатели написали эссе на темы школьной программы: ставилась ли перед авторами задача писать языком, понятным для того читателя, которому это было предназначено?

— Задача ставилась, конечно! Другое дело, что все по-разному подошли к ее решению. И не всегда есть смысл в простоте. Замечательное эссе Александра Терехова о Солженицыне – через этот текст даже опытному читателю пробраться непросто. Почему обязательно нужно опускаться до уровня школьника: мол, для тебя, деточка, я буду говорить по слогам? Я сам в семнадцать лет бегал на философский факультет и покупал книги невероятно сложных авторов типа Руднева, – добавил гость с улыбкой, – в конце концов, чтобы научиться плавать, нужно броситься в воду, чтобы читать сложные тексты, нужно однажды попробовать почитать что-то сложнее, чем «Курочка Ряба».

С Борисом Тухом гость еще побеседовал о родовом свойстве искусства или его миссии – переосмыслении чужого наследия, порой даже в ущерб своему творчеству, еще раз проявив недюжинные познания в литературе, легко приводя примеры из нее примеры.

Говорили в ходе дискуссии и о том, какие писатели – крупные или периферийные – заслуживают внимания для характеристики нашей эпохи, не будут ли, условно говоря, Маринина и Константинов в этом смысле главнее Пелевина (гость ответил, что там, где речь идет о подробностях быта, возможно, это и так, совсем другое дело – какое-то дискурсивное обобщение, попытка построить объяснительную модель: не просто какие девочки носили леггинсы и какая жвачка продавалась в ларьках, как отжимали деньги рэкетиры у бизнесменов, а почему это все происходило в обществе? Тут Маринина не поможет).

Говорили о познавательности в литературе, о том, что в наши дни отмечается больший удельный вес в чтении литературы нон-фикшн.

Издатель Валентина Кашина задала вопрос о литературной критике и об отношении гостя к эмигрантской русской литературе.

Ответ снова оказался несколько парадоксальным: по мнению Вадима Левенталя, литературная критика в прежнем смысле слова в России вообще умерла. Вымирание профессии критика он объяснил тем, что это работа full time, которую сложно с чем-то совместить. Профессиональных критиков ныне почти нет: Лев Данилкин не пишет, Виктор Топоров умер, Андрей Немзер пишет все меньше. «Поляна абсолютно пуста!»

Что же касается литературы русского зарубежья, то, хотя Вадим Левенталь убежден, что любое талантливое произведение рано или поздно находит своего читателя и и вне России, из русских авторов Эстонии ему известно пока только одно имя – Андрея Иванова.

Гость поделился еще одним наблюдением: заметно, что некоторые русские писатели, живущие за рубежом, любят высказывать свое мнение о том, что происходит в России, но ее жизнь мало знают:

— Когда Светлана Алексиевич говорит в интервью, что ее отказался везти таксист потому, что она не православная, это вызывает смех! Это все равно, как если бы мне сказали, что страшный путинский режим взял Исаакиевский собор и увез его в Москву – а я мимо него хожу каждый день! Пришлю фото, а мне напишут: «Это фотошоп!»

Участники встречи посмеялись, но Элла Аграновская заверила, что в России аналогичные небылицы об Эстонии, «о фашистах с автоматами» тоже имеют место.

По словам гостя, встречаются и известные писатели, до такой степени не знающие фактов и быта России, что читатель, живущий в России, только хохотать может, например, Андрей Бычков.

Элла Аграновская обратилась к гостю с вопросом, существует ли в литературной критике та предсказуемость (кого обругает, кого похвалит то или иное издание), которую она наблюдает в театральной? И получила ответ, что хотя литературной критики, как известно, нет, но когда она была на последнем издыхании лет десять назад, эта предсказуемость существовала.

Игорь Тетерин вспомнил, что когда в клубе «Импрессум» был Лев Данилкин, он сказал: для литературного критика очень важно не поддерживать никаких отношений с писателями.

— Кстати, Данилкин очень благожелательно отозвался о вашем романе. Вы с ним поддерживаете отношения? – обратился он к гостю.

— Вообще не поддерживать никаких отношений с цехом невозможно! В какой степени – каждый выбирает сам. Льва Александровича я очень люблю и уважаю. Он человек довольно закрытый, однако недавно мы небольшой компанией ездили в Италию. Были еще Павел Басинский, Павел Крусанов, Роман Сенчин. Не скажу, что Данилкин, как увидит нас в коридоре, так бегом к себе в номер! Под стол не прятался, – ответил Вадим Левенталь с прежним юмором.

Марина Теэ поблагодарила гостя за последовательную, умную и глубокую беседу и поинтересовалась, что может он сказать о современном состоянии детской литературы в России.

Вадим Левенталь, хотя и уверял, что мало разбирается в этом вопросе, поведал, что за последние лет десять появилось много хороших детских издательств, но искать их книги надо не в крупных магазинах типа «Буквоеда», и посоветовал как лучший детский отдел – в магазине подписных изданий на Литейном проспекте в Питере, так и автора – Анну Старобинец. Ее серию «Зверский детектив» хвалил его сын, вкусу которого он доверяет.

В заключение Валентина Кашина преподнесла Вадиму Левенталю две книги участника дискуссионной встречи Бориса Туха, опубликованные ее издательством КПД – «Крутые мужчины и кровожадные женщины. Кто есть кто в русском детективе» и «Групповой портрет с дамой в интерьере эстонской литературы». И на этот раз уже Борис Тух подписал их для гостя.

С общим ходом дискуссии вы можете познакомиться, посмотрев видеоотчет об этом мероприятии.

Видео размещено в YouTube, откроется в новом окне.

Записаться в библиотеку

[contact-form to=»[email protected]» subject=»Записаться в библиотеку»][contact-field label=»Имя» type=»name» required=»1″][contact-field label=»E-mail» type=»email» required=»1″][contact-field label=»Kt.» type=»text»][contact-field label=»Сообщение» type=»textarea» required=»1″][/contact-form]

Rússneska bókasafnið

0

Skráning í bókasafn

[contact-form to=»[email protected]» subject=»Skilaboð»][contact-field label=»Nafn:» type=»name» required=»1″][contact-field label=»E-mail» type=»email» required=»1″][contact-field label=»Skilaboð» type=»textarea» required=»1″][/contact-form]

Литературное обозрение №1: «Собачье сердце» М.А.Булгакова.

Дорогие друзья!

Хотим сообщить, что «Библиотека соотечественника» открывает новый раздел — «Литературное обозрение».

В повести Михаила Афанасьевича Булгакова, на мой взгляд, поднимаются две темы: тема ответственности Творца за своё творение и тема природы человека. В роли Творца в повести представлены профессор Преображенский и молодая советская власть. Профессор Преображенский создаёт человекоподобное существо путём пересадки гипофиза балалаечника Клима Чугункина, убитого в поножовщине, псу Шарику. Но профессор отказывается от отвественности за своё творение, Шарикова. Он никак не занимается своим творением, из-за чего низменная, животная натура Шарикова берёт верх — и в этом есть вина Преображенского, принявшего созданное им существо, как должное. Другой «творец» — это советская власть, представленная, иносказательно, в лице Швондера. Несмотря на свою вульгарность и глупость, Швондер неплохо управляет жилотоваществом. Да, профессор Преображенский возмущается, что новые жители «Калабухова» воруют калоши, зачем-то убрали ковёр в парадной, развесили сушится мокрое бельё — но Профессор забывает что эти люди раньше в лучшем случае жили в рабочих бараках, и не обладают тем же уровнем личной бытовой культуры, что и Филлип Филиппович. Да, Швондер во многом отвественнен в плане дальнейшео «оскотинивания» Шарикова — но он хотя бы занимается им, пытается достать ему жильё, вписывает на его имя документы, находит ему работу во 2-ом Отделе Очистки… Но Преображенский не даёт Шарикова (которого, вообще-то, вроде как должен воспитывать именно он, Филлип Филлипович) возможности стать вполне человеком. Он и Борменталь пытаются его убить, а потом проводят обратный эксперимент, сделав Шарикова Шариком. Если один творец (Преображенский), не сумев обуздать творение, фактически его уничтожает, то второй творец (Швондер) пытается (пусть неуклюже и неудачно) сделать из Шарикова что-то путное. Творец-Преображенский (интеллигенция, отображающая старый, отживающий своё мир) пытается держать пса-Шарикова (люмпенизированный пролетариат) в узде, а когда у него это не получается — пытается его уничтожить. Творец-Швондер (РСФСР) берётся за люмпена Шарикова; да, нельзя сказать, что Швондер не использует Шарикова, его мотивы не бескорысны — но он хоть пытается сделать из замордованного животного с ошпаренным боком человека.
Преображенский изначально относится к Шарикову как к животному и презирает его, а Швондер видит в нем человека.
Мне кажется, что автор имел в виду то, что не некоторые слои общества — Шариковы — заведомо похожи на дворовых собак; именно влияние революционных процессов в обществе заставляет безродных дворняжек в человеческом обличье задуматся о своём месте в этом мире. Шарик — озверевший пёс, кусающий своего творца за руку. Но осознать себя псом в людском обличии его заставил именно Преображенский. И в итоге интеллигент-Преображенский хочет, чтобы мужик-Шариков остался именно псом — бестолковым, но милым и угодливо лижущим кормящую его руку. А вот процесс превращения в человека всегда болезненен и не обходится без эксцессов и разорванных в клочья сов. Потому что быть псом и знать, что ты и впредь будешь псом — просто.
А вот быть человеком очень, очень больно.
Главным действующим лицом повести является интеллигенция, в лице профессора Филиппа Филипповича Преображенского. Этот выбор не случаен — именно русская интеллигенция  была идеологом всех русских революций — восстания декабристов, революции 1905-го года, Февраля и Октября 1917-го. 
Интеллигенция не могла не стать главным действующим лицом повести — она была идеологом всех русских революций — восстания декабристов, революции 1905-го года, Февраля и Октября 1917-го. Интеллигенция всегда пыталась воспользоватся плодами революций (не только в России); она же первой и открещивалась от своего детища. В это смысле профессор Преображенский очень показателен, как лик русской интеллигенции. Он первым хотел перемен; в тексте повести он плохо отзывался о старой знати — он ему так же чужда и противна, как пришедшая на штыках масса пролетариата. И те, и другие лезут в его дела, ходят по «его» коврам в калошах и требуют себе прописки и комнат в «его» мирке. Преображенский-интеллигент был интеллектуальным «авторитетом» за спиной у революции; он очень неплохо живёт при новой власти — дружит с влиятельным партийным руководителем, имеет богатую клиентуру, проводит подпольные аборты, может выезжать за рубеж на симпозиумы и семинары. Но при этом Преображенский-интеллигент постоянно ноет и шельмит новую власть — нынешнюю власть. В повести недвусмысленно говорится, что Преображенский-интеллигент хочет, чтобы мужик-Шариков мёл трамвайные пути и обслуживал его, Преображенского; при этом ему не важно, будет ли приставлен к мужику царский городовой или советский милиционер. Интеллигенция из конструктивной, моральной и авторитетной силы, помогающей легитимизировать и оформить претензии новой власти на господство неизбежно превращается в паразита, подтачивающего власть изнутри и ждущую нового «носителя» — чтобы цикл мог повторится.
Как я уже написал, важность проблематики романа — это ответственность человека, пытающегося уподобится Творцу (будь то либо буквальное создание жизни, либо создание государства, нового класса, «нового человека» и т.п.). Хотя автор не согласен как с Преображенским, так и со Швондером, невозможно не ответить, что modus operandi Швондера предпочтителен — это хотя бы признание ответственности, готовность нести крест (в данном контексте, этим крестом является разрушенная страна, только что пережившая мировую войну, две революции и гражданскую войну). Отказатся от творения, создать его и пустить всё на самотёк — к сожалению, эта модель зачастую характерна для современных «цветных революций», которые приводят к краху государственности вообще, и к низведению стремящихся выжить людей до уровня Шариковых. А Шариков предпочитает читать переписку с Каутским и отлавливать бродячих кошек!
У Преображенского есть много общего не только со Швондером, но и с Шариковым (хотя сам Филлип Филлипович в этом никогда бы не признался). Оба ненавидят и презирают другой класс (Преображенский — пролетариев, Швондер — интеллигенцию); оба предьявляют права на свой маленький, устоявшийся мирок (кваритира профессора и «Калабухов»; оба борются с разрухой (один — подерживая стерильный, закрытый от «Шариковых» и людей в калошах мирок, второй — устравая репетиции хора, летучки, собрания, уплотняя квартиры). Наконец, их роднит поверхностность, узость взглядов: интеллектуал Преображенский не способен понять, что в мире кроме его персоны есть и другие люди, «какое ему дело до немецких оборванцев и крестьян в Испании?», а Швондер не способен признать, что есть люди, для которых его идеалы построения коммунистического будущего окажутся чуждыми и дикими.
Шариков угрожает профессору иском за проведение нелегальной операции по трансфигурации его, Шарикова, в человеческое существо (отметим, что Преображенский ранее проводил подпольные аборты и операции, сомнительные и рискованные с точки зрения медицинской этики — например, вшил яичники обезьяны одной из своих пациенток), пытался донести на Преображенского, сочинив смехотворную клевету, что тот «пытался отравить его через дырку в стене», претендовал на часть жилплощади Преображенского.
Роль Швондера в судьбе Шарикова трагична, хоть сам Швондер и не вызывает к себе особой симпатии. Он сам не видит (не способен увидеть), что он — не тот ориентир и учитель, что нужен Шарикову. Но другого ориентира-то у Шарикова нет! Швондер делает в разы больше, чем профессор Преображенский, чтобы сделать Шарикова человеком — но он не понимает, сколь бережная и кропотливая работа для этого потребуется. Из-за этого, резкие, животные черты в характере Шарикова, его несносность лишь проявляются яснее. Ироничнее всего то, что для Шарикова врачом человеческой души (пусть и некомпетентным) оказывается именно Швондер — он борется за Шарикова-Человека, в то время, как Преображенский видит в Человеке-Шарикове лишь глупого пса.
«Собачье сердце» предупреждает читателя о том, с какой острожностью нужно начинать социальные преобразования, пусть и продиктованные благими намерениями. Так же книга предупреждает, что если довести человека до скотского состояния, то даже внезапные перемены к лучшему не сделают из животного человека, а лишь сделают испуганного зверя опаснее. Но и оставлять замордованного тяжёлым трудом и бытом человека цепным псом — тоже не выход.
Профессор Преображенский говорит о недопустимости террора по отношению к живому существу, но сам применяет его, запугивая Шарикова и манипулируя им — существом с сознанием ребёнка.
Преображенский приходит к ужасной мысли, что «…весь ужас в том, что у него уже не собачье, а именно человеческое сердце. И самое паршивое из всех, которые существуют в природе». Шариков был таким, каким он был, не потому что был собакой; быть животным как раз легче. Без воспитания и такта, используя лишь запугивание и отказывая человеку в ласке — и человек будет хуже зверя. Человеком не рождаются, а становятся. Но у человека есть и способность изменится и преодолеть свою природу — но, к сожалению, Филлип Филлипович оказался неспособен это увидеть. Он видит лишь «самое паршивое сердце, какое есть в природе». Преображенский не понимает, отказывается понимать, что он сам ничем не лучше Шарикова, он ровно такой же зверь, но прикрытый шкурой воспитания и некого лоска. Преображенский в своих опытах легко преступает клятву Гиппократа, регулярно нарушает закон (пусть неидеальный и непонятный ему — полный запрет абортов), но это закон; покрывает педофила, обрюхатившего 14-тилетнюю девочку. Он, нимало не смущаясь, подговаривает Борменталя на убийство Шарикова, а когда ему это не удаётся, обращает своё творение обратно в собаку. В груди Шарикова и Преображенского бьются одинаковые сердца и они, в сущности, ничем не отличаются.
Фильм Бортко, несомненно, антисоветский. В фильме «Собачьем Сердце» показана перспектива революции только глазами «ума нации» — интеллигента Преображенского, а книга гораздо сложнее.
Булгаков НЕ согласен со Швондерами и Шариковыми,
Но он указывает на то, что неприглядные стороны революции являются порождением буржуазии, которая была инициатором и идеологом Февральской буржуазной революции.
Преображенский — российский либерал.
Ему было плохо при царе.
Ему плохо при большевиках.
Ему наплевать на свое творение — революцию,
И он хочет убить ее,
Т.к. не знает, как превратить мерзавца с собачьим сердцем
В Человека
Т.е. главный посыл книги «Собачье Сердце»- интеллигенту нужна послушная дворняжка, которая будет преданно на тебя глядеть, даст себя препарировать и кромсать. Сам же интеллигент будет наговариватьь на любую власть, и в ужасах революции виноват, как правило, он сам.